Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Соловецкого монастыря чернец Феклис, пришел ради государева слова и дела, — был ответ.

— Какое твое слово до великого государя?

— Челобитьишко, государь.

— А в чем твое челобитье?

Лицо воеводы все делалось глупее, то есть важнее.

— Вины свои принес я великому государю, — отвечал Феклис, низко кланяясь.

— А в чем твои вины?

— Дуростию моею и маломыслием пристал я, нищий ваш государев богомолец, к соловецким ворам и крамольникам.

— И того б тебе делать не довелось, и то тебе вина, — важно и строго заметил воевода.

— И аз, нищий ваш, чернец Феклиска, окоростовел с теми соловецкими ворами: двуперстное сложение держал и сугубую аллилуйею блевал.

— И того б тебе делать не довелось, и то тебе вина, — повторял воевода.

— И тем яз, нищей государев иночешко, великому государю, его царскому пресветлому величеству, учинил грубство.

— И того б тебе делать не довелось, и то тебе вина, — продолжал автоматически твердить воевода, так что даже Каргаска стал недоумевать, когда ж он ругаться-де начнет?

— А ноне я вины мои принес головою: волен великий осударь меня, нищево своего холопишку, сказнить.

Воевода промычал. Каргаска прицелился лаять. Сухой стрелец с серьгой, стоя навытяжку, усиленно сопел. Кирша стоял, по-видимому, разочарованный: он, казалось, большего ожидал.

— А велит мне великий государь вины мои простить, и я грубство свое ему, великому государю, заслужу с лихвою, введу тебя, воеводу, со стрельцами в монастырь… Государь, смилуйся, пожалуй! — заключил Феклис и снова сделал поясной поклон.

При последних словах воевода попятился назад и стоял с раскрытым ртом и стоячими глазами. Кирша сделал невольное движение. Каргаска разом залаял: он думал, что пришла пора начинать и ему действовать.

— Цыц, окаянный! — вскипятился воевода на своего невпопад усердного союзника и даже затопал ногами.

Озадаченный пес поджал хвост и спрятался за сундук, откуда робко поглядывал то на того, то на другого. Воевода сделал шаг к чернецу.

— И ты не затейно то государево дело сказываешь? — спросил он ласковее, но все еще недоверчиво.

— Спаси Бог! В эком-су великом государевом деле да затейки затевать! — торопливо заговорил чернец.

— И не обманом хочешь нас под дурно подвести?

— Кака мне корысть подводить вас под дурно!

— И ты на том крест целовать будешь?

— И крест и Евангелие целовать стану, что мне великому государю прямить.

— Ладно. Надо об этом деле подумать.

Воевода почесал затылок, застегнул кафтан и вопросительно посмотрел на Киршу. Кирша нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— А как ты ноне попал к нам? — снова обратился воевода к чернецу. — Как тебя выпустили?

— Я отай ушел, воевода.

— Как! Ноли через стену?

— Нету, воевода: есть у меня там под землей заячья норка, норкою я и прополз.

— И ты нас хочешь оною норкою провести в стены?

Нету, норкою не способно будет: узка гораздо, гладкой не пролезет.

— Так как же?

— Есть в стене место такое, проломное: с этой стороны его распознать нельзя, а я укажу.

— Что ж, что укажешь? А дальше что?

— Выломать камни, там не велика сила надобеть.

— Ну и что ж?

— В ночь выломаем, вот нам и ворота.

— И войдем?

— Ночью и войдем…

— Сонных, что щенят, заберем, дядиных детей! — не вытерпел Кирша, брякнул радостно.

Не вытерпел и Каргас: выскочил из-за сундука и ну радостно, неистово лаять то на воеводу, то на Киршу, то на сухого стрельца с серьгой и даже на незнакомого чернеца.

— Цыц, анафема! Цыц, клятой! Вот взбесился! — кричал воевода; но пес уж и его не слушал: он по глазам видел, что воевода рад, и неистово выражал свой собачий восторг.

Кирша радостно потирал руки и ржал, глядя на Каргаску. Воевода шагал по палатке, отбиваясь от собаки, которая лезла целоваться. Феклис самодовольно, с злым выражением в красивых глазах, улыбался, навивая клок бороды на палец.

— И ты как перед Богом говоришь? — уставился воевода на чернеца.

— Как перед Богом!

— И укажешь место?

— За тем пришел, свою голову принес под осудареву плаху.

— И не величкой силой проломаем?

— Плевошное это дело будет.

— Ну, добро! И за то великий государь, его царское пресветлое величество, пожалует тебя таким жалованьем, какова у тебя и на уме нет.

Чернец поклонился, чтобы скрыть блеск глаз, говоривший о чем-то ином, только не о государевом великом жалованье.

— Что ж ты стоишь вороной! — вскинулся воевода на Киршу.

Кирша оторопел. Каргас тоже накинулся на него с лаем: воевода-де лает, так и мне следует.

— Беги живой ногой, веди попа с крестом и Евангелием, — пояснил воевода.

— Мигом, воевода! — как-то икнул Кирша.

— Живо!

И, передернув плечами, Кирша, как ошпаренный, метнулся из шалаша, чуть не сбив с ног стрельца с серьгой.

— Ишь, леший! — огрызнулся этот последний.

Каргаска с лаем кинулся за посланцем, и долго его радостный лай раздавался вдоль сонного берега моря, посыпаемого снегом.

XVI. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ «СОЛОВЕЦКОГО СИДЕНИЯ»

— Мама! Ты слышишь?

— Что, дитятко?

— Слушай, а? Кто-то плачет.

— Что ты, глупая, кому теперь плакать?

— Ох, мама! Мне страшно: я слышу, как кто-то плачет.

— Да это ветер в трубе, ноли не слышишь?.. А ты перекрестись, прочти молитву Исусову и спи.

Оленушка крестится, придерживая левой рукой рубашку, шепчет молитву и снова опускает свою растрепанную, с спутавшейся косою голову на белую подушку. Тихо в келье. Лампадка сонно мигает у образа. Неупокоиха вздыхает. На дворе слышна вьюга. Сон так и клонит, тяжелит веки и туманит… Неупокоиха ровно посапывает…

— Мама! А мама!

— Ох, Господи Исусе! Ты что опять?

— Мне не спится… У меня, мама, мысли!

— Какие у тебя, у глупой, мысли! Ноне не каталась на салазках, пурга, ну и не спится.

— Завтра покатаюсь, с Иренеюшкой… А мои салазки лучше его…

— Не в пример лучше… Ну, спи, дитятко. А в Архангельском, мама, что теперь?

— Что, глупая! Спят.

— Батя спит?

— Нет, на салазках катается.

Оленушка смеется… Опять тихо, только вьюга завывает в трубе и под окном… Лампада как будто вздрагивает… По стене словно тени какие ползут… Слышен ровный сап… Где-то сверчок засверестит и смолкнет… Жутко Оленушке, нейдет сон, все что-то слышится в порываниях ветра за окном…

— Мама! Кто это стучит?

— Асинька? Ты все не спишь?

— А ты слушай, мама.

— Что мне слушать-ту? Тебя, дуру?

— Нету, мама, там стучит, слышишь?

— Это вьюга, ветер.

— А во что она стучит?

— А во что придется: в ставни, в било у трапезы, что висит.

— А как это, мама, мертвецы по ночам ходят?

— Что ты! Что ты, непутевая! С нами крестная сила, на нас кресты.

— А как же дедушка Спиря говорил, что